Мы довольно близко видели смерть И, пожалуй, сами могли умереть Мы ходили везде, где можно ходить И смотрели на всё, на что можно смотреть Мы влезали в окопы Пропахшие креозотом И пролитым в песок саке Где только что наши кололи тех И кровь не засохла ещё на штыке Мы напрасно искали домашнюю жалость Забытую нами у очага Мы здесь привыкали Что быть убитым — Входит в обязанности врага Мы сначала взяли это на веру Но вера вошла нам в кровь и плоть Мы так и писали: «Если он не сдается — Надо его заколоть!» И, честное слово, нам ничего не снилось Когда, свернувшись в углу Мы дремали в летящей без фар машине Или на твердом полу У нас была чистая совесть людей Посмотревших в глаза войне И мы слишком много видели днем Чтобы видеть еще во сне Мы спали, как дети С открытыми ртами Кое-как прикорнув на тычке... Но я хотел рассказать не об этом Я хотел рассказать о сверчке Сверчок жил у нас под самою крышей Между войлоком и холстом Он был рыжий и толстый С большими усами И кривым, как сабля, хвостом Он знал, когда петь и когда молчать Он не спутал бы никогда Он молча ползал в жаркие дни И грустно свистел в холода Мы хотели поближе его разглядеть И утром вынесли за порог И он, как шофер, растерялся, увидев Сразу столько дорог Он удивленно двигал усами Как и мы, он не знал, почему Большой человек из соседней юрты Подошел вплотную к нему Я повторяю: Сверчок был толстый С кривым, как сабля, хвостом Но всего его, маленького Можно было Накрыть дубовым листом А сапог был большой — Сорок третий номер С гвоздями на каблуке И мы не успели еще подумать Как он стоял на сверчке Мы решили, что было б смешно сердиться И завели разговор о другом Но человек из соседней юрты Был молча объявлен нашим врагом Я, как в жизни, спутал в своем рассказе И важное, и пустяки Но товарищи скажут Что все это правда От первой и до последней строки